Институт телесности человека > Статьи > Клинические и пара-клинические состояния > Философия душевного здоровья и психотерапия. Что такое психотерапия, кто такой психотерапевт?

Философия душевного здоровья и психотерапия. Что такое психотерапия, кто такой психотерапевт?

Нелегко сделать первый шаг в направлении психотерапии. Часто потому, что не все понимают, что это такое. В чем отличие психотерапии от других видов помощи и каковы возможности и границы полномочий психотерапевта? Психолог он или врач-психиатр? А психотерапия - это лечение психического заболевания личности, поддержка при кардинальных изменениях или помощь в решении ее проблем*? Отсутствие простых и внятных ответов  на эти вопросы приводит к тому, что  специалисты не всегда отдают себе отчет в том, какую работу на самом деле они выполняют, а какую декларируют. Ниже я изложу свою субъективную профессиональную позицию по этим вопросам.

Конечно, широкой публике известно, что существуют область медицины психиатрия** и соответствующая ей профессия психиатр. Также известно, что существуют область гуманитарного знания психология и профессия психолог. Но обывателю, в частности, не понятны смысловые различия словосочетаний «врач психиатр» и «врач психиатр-психотерапевт». Ему неведомо, чем отличаются психолог-консультант от клинического психолога или от нейропсихолога и все они - от врача-психиатра и врача психиатра-психотерапевта. Обыватель - потенциальный клиент или пациент (или его родственник) - не знает, к кому именно он может (и, желательно, должен) обратиться в своем уникальном случае. Часто из-за этого незнания происходят серьезные ошибки: попав к специалисту не того профиля или не той квалификации, пациент / клиент не получает помощи, адекватной его состоянию. И это первый вопрос, но мы рассмотрим его после двух других.

* Термин «психотерапия» состоит из двух частей: «psyhe» - душа и «therapia» - лечение, уход, забота, поддержка.
** Термин «психиатрия» состоит из двух частей: «psyhe» - душа и «iatreia» - врачевание, лечение.

Вторым, важнейшим для меня, вопросом является вопрос о душе. Мне придется на него ответить (хотя бы для того, чтобы не профанировать понятие «психотерапия»), невзирая на то, что однозначного отношения к этому вопросу в веках не сложилось. Религия и классическая философия всегда освещали его по-разному - первая через актиоматику и веру, вторая - через дискурс. Но я практик, и настроена на оказание профессиональной помощи. Поэтому стремлюсь уйти как от сугубо религиозного, так и от чисто философского взгляда на душу. В то же время как человек, я не могу не размышлять о ней и не хочу игнорировать свою веру в то, что именно душа - суть человека и самая ценная его часть. Тем не менее в работе я опираюсь на профессиональные знания и о душе сужу по качеству наблюдаемых процессов, которые серьезно отличаются и от процессов социального взаимодействия, и от эмоционально-чувственных процессов. Последние характеризуются накалом страстей, отражающих эгоистические переживания человека, главным героем которых является он сам. Эти переживания в основе своей, как правило, содержат различные страхи, обоснованные и необоснованные. Рассмотрим весьма распространенный случай - страхи матери за мальчика-подростка. Для него ее переживания - знак недоверия, и, протестуя, он невольно доказывает их обоснованность своим поведением. Мать считает, что ее страхи объективно обусловлены: он еще очень незрелый, а вокруг слишком много опасностей - наркотики, алкоголь, риски, похоти и пр. Но в основе материнского страха могут лежать (чаще так и бывает) иные причины. Например, она может быть недовольна собой - тем, что не нашла к ребенку нужного подхода; тем, что раньше не увлекла его стоящим занятием; тем, что не адаптировала к жизни и, в частности, тем, что не донесла важные принципы, ограждающие его от необоснованных рисков и позволяющие делать верный выбор в ситуации соблазна. Она может быть недовольная собой, но не осознавать этого. Тогда на основе скрытой от понимания адекватных самооценки и самокритики будут расти чувство вины и муки совести, требующие наказания (порицание общества или кара Господня). Сила бессознательного внутреннего конфликта затмит видение конструктивного выхода из переживания и произведет подмену: место страха наказания займет страх за незрелого подростка. У такой подмены есть и вторая причина: мать отказывает ребенку в индивидуальности. Он, материально и социально зависящий от нее, в ее представлении не имеет независимости в душевных / телесных переживаниях и процессах (симбиоз). Он - ее меньшая часть, странное поведение которой она воспринимает как угрозу своей большей части и безопасности в целом. Растут напряжение и тревога. Страхи продлевают симбиоз, зависимость, со-зависимость и плодят новые страхи: мать мыслит, чувствует и поступает деструктивно. У нее разрастается гиперконтроль и ее действия направлены на ограничения подростка в контактах; она  назидает и устрашает;  не интересуется внутренним миром ребенка, не видит подлинных трудностей его адаптации, не дает уместных рекомендаций. Мать убеждена, что точно знает, что именно он как ее часть переживает. Такое ее поведение отвращает подростка от нее как не понимающей, не любящей, разрушающей, «пожирающей» и взращивает в нем ненависть, помещающую ее в категорию «чужой, враг».

Насилие над волей - своей и других, «прогиб» под обстоятельства, разрушение дорогих и значимых отношений, отказ от борьбы за них, отказ от самопознания и творчества, создание помех в самопознании и творчестве другим и прочее, продиктованное страхами перед внутренней и внешней реальностью, - проявление страстей, деструктивного эгоизма или себялюбия.

Странный факт из опыта: я не обнаружила, что себялюбие является любовью к себе. Это иллюзия любви, назначение которой - оградить человека от труда над своими страхами; иллюзия, взращивающая душевную лень, плодящая страх и малодушие. Себялюбие свойственно людям, не признающим индивидуальность и свободу личности другого, а также разнообразие мира.

В отличие от себялюбивых, душевные процессы всегда глубоки и полны любви, сострадания, сопереживания и сочувствия. Их главным героем является аутентичный другой, а «СО-» - их суть. «СО-» - не симбиоз, это готовность разделить страдание, переживание, чувствие, действие другого в том виде, в котором они происходят именно у него. Искренняя забота о другом человеке, опирающаяся на признание его ценности и неповторимости (этика), перемещает фокус внимания с себя на него. Поэтому душевные процессы изначально отличаются от процессов деструктивного эгоизма, которым присуща фиксация на себе, своих страхах, выгодах и безопасности. По той же причине душевные процессы имеют тенденцию к выравниванию эмоциональных флуктуаций, от которых ни один человек не застрахован. Эта их особенность хорошо видна в нетипичных ситуациях. Способность к «СО-» растет у человека по мере увеличения побед в сражениях с гидрой деструктивных страхов. Такие победы способствуют познаванию миров, внешнего и внутреннего, и опосредованно вносят ясность в восприятие другого. Они же, в случае необходимости, подсказывают верные инструменты помощи: слова, касания, действия. Однако (!) вновь странный факт из практики: душевный процесс - мой, следовательно, эгоистичный. Но почему-то созидательный. Может быть, человек относится к другому так, как хотел бы, чтобы относились к нему? Тогда этот эгоизм согласуется с жизненностью, сохранностью, телесностью, развитием и творчеством, своим и других. Он направлен ОТ себя К другому. Может быть, «возлюби ближнего своего как самого себя» становится возможным тогда, когда человек познаёт себя в эгоистической (моя), но (!) этической любви к другому, которая больше страха за себя? Назову характер такого эгоизма натуральным. Возвращаясь к примеру: мать, желая добра и пользы своему ребенку, могла бы увидеть его индивидуальные особенности и подобрать верный подход к нему. Для этого ей нужно было бы совершить подвиг во имя него и себя: начать учиться вместе с ним тому, чему ее не научили родители - прежде всего разборчивости (что есть что), находчивости, смелости, нестандартности мышления и действий, способности сомневаться в своей правоте и пр. Тогда, изменившись, мать стала бы для своего ребенка мудрым и балансирующим помощником, к словам которого он бы прислушивался.  Но она не может вступить в обучение, базирующееся на мудром принципе: «как человек относится к миру, так и мир относится к человеку». Она даже не может догадаться о существовании этого принципа, ей доступна лишь та область знаний о мире, которая опирается на банальные истины: мир полон опасностей, человек человеку волк, лучше быть первым на деревне, своя рубашка ближе к телу, бесплатный сыр бывает только в мышеловке и пр. Возводя банальные истины (ситуативно вполне уместные) в абсолют, распространяя их на все закономерности и случаи жизни, мать не выходит за границы грубых стереотипов взаимодействия. Иными словами, ей не остается ничего другого, как привести в соответствие и методы обращения с подростком: через гиперконтроль, повышенную тревожность, страх, агрессию - вербальную и даже, физическую. Так обеспечивается стабильность «птичьего двора», к которому тяготеет мать [1].

Душевный процесс не имеет ничего общего с желанием казаться и выглядеть душевным: человек не заботится о том, «что станет говорить княгиня Марья Алексеевна» [2], действуя, порой, вопреки шаблонам общества или социальной морали (но это не принцип, а частность). Тот, кто находится в себялюбивой позиции, отказывается от натурального эгоизма лишь потому, что страх за себя доминирует над любовью к другим. Вирус длительной, запущенной ошибки формирует «ветхого человека» [3]. Он передается по наследству через порочную систему воспитания и вызывает у всех его «носителей» болезненность в переживаниях и в теле. Тогда наступает душевное недомогание, или страдание.

Здесь я хотела бы уделить некоторое внимание понятию «страдание», так как именно оно, по моим представлениям, и является ключом к сути психотерапии. Страдание обычно понимается в одном значении - мучение, или муки, и это представление не лишено оснований. Тем не менее в Толковом словаре живого великорусского языка Вл. Даля (а мы существуем в русской языковой реальности), в главе «Страдать» мы находим и другие значения: «страдать, страдаю, стражду; биться, бороться, бедовать, мучиться, маяться; терпеть боль... усильно трудиться, работать... работать в поле, спешно сымать и убирать хлеб и сено...» [4, т. 4]. Язык - хранитель смыслов, формировавших сознание многих поколений до нас, и даже в периоды губительных для него «субкультуральных» изменений он сохраняет фундаментальные значения в коллективном и индивидуальном бессознательном. А это в нашем случае значит: страдание - путь от мучительной битвы за себя до жатвы - обретения себя. Путь, на котором есть шанс пройти и большое пространство («поле»), и усильный пахотный труд, и боль, и мучения. На основании практики могу утверждать: человек, пришедший на психотерапию, страдает по себе подлинному. По своей душе в своем теле. Он страдает от того, что не может полноценно выразить предопределенного природой - способности любить; от того, что либо не встречал других, способных любить, либо не узнал их вовремя и утратил; от того, что чувствует себя рабом порочного круга обстоятельств; от того, что предал себя и свою аутентичность в угоду страхам; от того... от того... Он страдает, и потому он - страдающий. Лишь работа, направленная на исправление всех этих «от того», работа, итогом которой будет «жатва» - целостность, свобода и умение любить, может оправдать его нынешние страдания-мучения. Только такая работа дает шанс на исправление вековой ошибки поколений и создает условия встречи с другими умеющими любить.

Душевные процессы отличаются и от процессов социального взаимодействия, целью которых является получение выгоды - взаимной или персональной. Последние, к сожалению, склонны больше развиваться в сторону деструктивного эгоизма, чем в сторону душевного процесса. Но из этого не следует, что не бывает нормальных, созидательных процессов социального взаимодействия.

На основании вышеизложенных представлений, обобщающих профессиональный опыт, я дифференцирую понятия «душевное здоровье», «душевная болезнь», «душевное недомогание» (болезненность) и «проблема». Такая терминология в большой степени помогает мне выносить суждение о состоянии души человека, пришедшего за помощью:

1. Под душевным здоровьем я подразумеваю способность человека спокойно и бескорыстно вкладываться в душевный процесс, суть которого - способность любить. Душевное здоровье присуще человеку от природы, но часто к нему приходится идти трудным путем.  

2. Под душевной болезнью - нарушение или искажение этой способности разной степени тяжести и особенностей: как именно и в чем проявляется нарушение или искажение способности. Душевная болезнь может передаваться по наследству (эндогенно), но часто начинается либо с шоковой травмы, либо с союза деструктивного эгоизма и представлений об уродливом, чудовищном, страшном миропорядке (психогенно, травматическое развитие). Душевной болезни свойственно страдание-мучение, ощущаемое страдальцем как не имеющее конца (адовы муки). Однако это не означает, что никакая душевная болезнь не лечится.

3. Под душевным недомоганием - (болезненностью) - смятение и конфликт между себялюбивыми переживаниями человека и его потребностью быть душевным. Душевное недомогание - условие выбора и поиска человеком себя/своих отношений в мире людей, животных и природы. От того, какой выбор человек будет делать, как он будет осуществлять самопознание, как он будет справляться с деструктивным эгоизмом, зависит, будет ли он двигаться в сторону душевного здоровья или в сторону душевной болезни. Иногда продвижение второго типа растягивается на несколько поколений рода, если представители поколений упорствуют в своей разрушительной ментальности.

4. Под проблемой - задачи личности, которые нужно решить (буквальный перевод греческого термина). Эти задачи, конечно, могут быть сложно организованы и создавать трудности; они социального значения и связаны, как правило, с необходимостью и потребностью человека находить безопасное, достойное и выгодное место в социуме. Проблемы, безусловно, занимают существенное место и в явлениях душевного недомогания, но называть саму болезненность «проблемой» мне не позволяет глубина смятения и конфликта, характерного для болезненности. Также понятие «проблема» и ее проявления совершенно не согласуются с душевной болезнью как чересчур простые для болезни.

Этим четырем состояниям души соответствуют состояния материального организма - здоровье, телесные болезни, телесные недомогания и телесные проблемы. Известные в истории факты серьезных телесных страданий у праведников и подвижников (прежде всего болезни опорно-двигательного аппарата) являются не болезнями, но неспособностью материального тела (формы и тканей) полноценно справиться с силой потока духовного света.

Третий вопрос - об идентификации и самоидентификации человека в ситуации получения помощи: кто он - пациент или клиент*? Между этими понятиями существует большая разница, отработанная и закрепленная веками; их разделяет  качественная пропасть. Потому и вопрос об идентификации должен определяться не мировыми достижениями в области прав личности, но реальным положением дел. Тем временем, психологи и психотерапевты (за исключением клиницистов) во всех случаях называют пришедшего за помощью человека клиентом. Хотя должно было бы быть очевидным, что если человек пришел как заказчик за консультацией или коррекцией своих проблем, то он - клиент: у него достаточно нормальное состояние, и он имеет достаточное представление о том, чего хочет. Ему не хватает некоторых деталей в процедурных вопросах (как этого достичь?). Специалист поможет ему «достроить картинку» и найти подходящие средства для осуществления цели. В процессе работы будут применены неглубокая аналитика, разъяснение и тренировка новых навыков, необходимых для достижения цели. Диагностика и методы работы специалиста будут прозрачны для клиента, а ответственность за достижение результатов распределится между ними вначале как 50/50, но по ходу работы ответственность клиента будет расти. Если же человек страдает, то он - пациент, и ему нужна психотерапия. Он может быть как душевно (психически) больным человеком, так и не больным вовсе: от того, болен он или не болен, зависит специфика работы со страданием и подбор средств, но не сам факт - страдает человек или нет**. И здесь я считаю уместным, не навязывая своего профессионального видения, на первой же встрече вывести эти различия в осознавание человека, пришедшего за помощью: пусть он сам определится - страдает он или нет.

* С латыни «пациент» (patiens) переводится как «страдающий», а «клиент» (cliens) - как «свободный человек, отдавшийся под покровительство патрона... постоянный покупатель, заказчик или лицо, пользующееся чьими-то услугами [5]. Понятие «пациент» не идентично понятиям «больной» или «пассивный».
** В 50-х годах ХХ века американский психолог КарлРоджерс, один из представителей  гуманистической психологии, основатель «центрированной на личности клиента» психотерапии, предложил называть пациентов клиентами. Это предложение он обосновал так: если врач вступает в глубоко личностный контакт с пациентом, то он видит в нём не больного, а клиента. Клиент - это тот, кто берет на себя ответственность за решение собственных проблем путём активизации творческого начала своего «я». Тогда специалист оперирует методами взаимодействия, адресованными здоровому человеку. Если же психотерапевт видит в пациенте больного, то это предполагает выбор методов воздействия. Поскольку именно 50-е годы стали временем больших достижений в области прав личности в Европе и Америке (и даже в СССР наступила оттепель, когда Первым секретарем ЦК КПСС стал Никита Хрущев), то роджеровская модель клиент-центрированной психотерапии удачно «легла на время». Однако обращаю внимание читателя на подмену в понятии «пациент»: пациент - не больной, он страдающий. Не факт, что страдающий не берет на себя ответственность за собственные решения. Также не факт, что страдающий, якобы лишенный здорового взаимодействия «психотерапевт - пациент», находится под постоянным авторитарным воздействием врача. И тем более не факт, что у психотерапевта с пациентом нет контакта на глубоком личностном уровне. Проблема заключается в том, что, выступив против ортодоксальной психиатрии своего времени с ее порой бесчеловечными методами, Роджерс невольно способствовал деформации базовых для психотерапии понятий не только в латыни, но и в его родном английском языке.

Психотерапия серьезно отличается от консультирования и коррекции и в методологической части: причинно-следственные связи страдания столь витиевато устроены, что не всегда предполагают открытые для пациента методы работы. Часто уже на первом этапе занятий проанализированная специалистом информация показывает тяжелую картину страдания. Поэтому не всякий психотерапевт выводит ее полностью в осознавание, но длительно подготавливает условия для обретения пациентом устойчивости и силы. Частично скрытые от ума пациента средства работы специалиста создают базу изменений на уровнях тела и глубоких слоев ментальности. Но для выбора изменений нужны свободная воля пациента и осознание им изменившейся ситуации страдания. Так что руководимый этикой и пользой для пациента специалист может комбинировать «открытые» и «скрытые» методы внутри психотерапевтического процесса. Такой специалист в начале работы берет примерно до 70% ответственности на себя; по мере появления изменений у пациента методы его работы становятся открытыми, и акцент в ответственности существенно сдвигается в сторону пациента. Впрочем, не исключаю, что моя позиция может восприниматься как «старообрядческая» не только в отношении методологии, но и понятийно-языковой реальности. Однако психотерапия прежде всего оперирует словом, и здесь нужна точность в понимании и формулировках. Из практики знаю: настроенный воспринимать клиента как пациента специалист так его и описывает, чем искусственно «утяжеляет» проблему и приписывает ей страдальческий уровень. Такой специалист рискует «загнать» здорового человека в болезнь. Настроенный воспринимать пациента как клиента специалист так его и описывает: поэтому не видит страдания, не обучается с ним работать и не приносит должной пользы человеку.

Вернемся теперь к первому вопросу - о различиях между психиатрами, психотерапевтами и психологами. Итак, психиатр - это медик по образованию, уже на последнем курсе мединститута решивший специализироваться на психической патологии, описанной в Большой и Малой психиатрии. К таким патологиям относятся шизофрении, психотические состояния (галлюцинации, бред и пр.), маниакально-депрессивный психоз, истерия, пограничные расстройства личности, психопатии, психастения, алкоголизм, психоорганический синдром и др. Еще в первой четверти ХХ века большинство этих патологий* считались душевными болезнями разной этиологии и степени тяжести. Человек, страдавший ими, назывался душевнобольным, а психиатрическая больница носила имя «дом скорби». Но по мере внедрения научных знаний в психологию, в начале ХХ века, душе предпочли психику. Появилась возможность «измерить» некоторые психические процессы, а это означало «освобождение» науки от авторитета весьма неясной субстанции - души. Под руками оказывался перспективно «понятный» орган - мозг и его процессы - психические. Материалистический подход по его линейной логике должен был упростить задачи: излечение психической патологии зависит от успешного влияния на мозг - выправляются патологические психические процессы, производимые мозгом. Медицина, занимающаяся организмом, и раньше отделяла в человеке материальное от нематериального, но врачи прошлого не отрицали наличия души. Со второй четверти ХХ века это положение изменилось в корне. К каким тяжелым последствиям привело это изменение отношения медицины к человеку, решать не материалистическим психологии и психиатрии. Так вот, психиатр может быть, а может и не быть психотерапевтом. В том случае, если он «чистый психиатр», то в его задачи входит излечение психической (материальной) патологии медикаментами (чаще - ее ремиссия**). Контакт с пациентом предполагает лишь разъяснительно-успокоительные беседы, но ставка делается на изменения организменных процессов. Если же врач - психиатр-психотерапевт, то к медикаментозному лечению он добавляет курс психотерапии. Тогда его работа становится существенно сложнее и длиннее: теперь он гораздо больше внимания обращает на больную (страдающую, болеющую) личность, воздействуя специальными словесными (вербальными) средствами. К старейшим, тысячелетним, методам вербально-энергетического воздействия относятся внушение - прямое или косвенное (суггестия) и гипноз [6]. Но в связи с тем, что за последние пятьдесят лет в области защиты прав человека были достигнуты серьезные успехи, это отразилось и на старых методах лечения. Внушение и гипноз теперь ограничены в применении в связи с пониманием: личность, подвергаемая таким воздействиям без ее на то сознательного согласия, не имеет свободы выбора, является безвольным «объектом воздействия».

* Патология - от греч. «patos» - страдание, болезнь и «logos» - наука.
** Ремиссия - приостановление, затухание патологического процесса.

После мирового признания психоанализ, его дочерние и конкурентные теории прочно вошли в психиатрическую практику. Анализ и праксис почти окончательно вытеснили гипноз. Курс психотерапии стал занимать от нескольких месяцев до нескольких лет, а каждое занятие (индивидуальная или групповая сессия)  - длиться не менее часа. Они базируются, как правило, на вербальных подходах и техниках, позволяющих психиатру-психотерапевту обращаться к «здоровой части» страдающей личности, побуждая ее разными способами к диалогу с «больной частью», выбору здоровья и своего роста. Причем «размеры» и особенности здоровой части не одинаковы у разных пациентов с различными душевными болезнями. Но именно от «размеров» и «качества» здоровой части и от компетентности врача зависит успешное лечение, длительность и прочность ремиссии или полное выздоровление. За пониманием сути процессов своего пациента психиатр-психотерапевт обращается к психологическим концепциям личности. Каждая из них по-своему описывает структуру личности, а причины и особенности ее патологического развития объясняет либо нарушениями взаимодействий между частями структуры личности, либо нарушениями внутри самих частей. Все фундаментальные парадигмы разработаны психиатрами-психотерапевтами и психологами-клиницистами, исключение - Зигмунд Фрейд, который был неврологом. Само собой разумеется, что психиатр-психотерапевт должен разделять идею концепции и методы работы, предложенные разработчиками именно этой концепции. Самыми излюбленными для диагностики и лечения на Западе и у нас являются парадигмы клинического психоанализа, трансактного анализа, гештальт-анализа / психотерапии, арт-терапии, психодрамы, символ-драмы, эриксоновского гипноза и др. В последнее время некоторые молодые психиатры-психотерапевты избирательно включают в свою работу наиболее проверенные и безопасные (мягкие) методы телесно-ориентированной психотерапии: в основном предпочитают биосинтез (Дейвид Боаделла) и бодинамику (Лизбет Марчер).

Психологи, в отличие от психиатров, занимаются психологией и психическими процессами человека, нормальными или склонными к патологии. И хотя в переводе с греческого «психология» означает науку о душе, психологи начала ХХ, научного, века предпочли изучать рефлекторные основы поведения [7]. Позже материалистическое отношение к «незримым» явлениям стало диктовать логику экспериментов, направленных на измерение психических процессов и определение этимологии психологических явлений. Но это оказалось не так просто. Внимание, восприятие, память действительно экспериментально можно измерить в категориях объема, устойчивости, скорости и пластичности. Но уже мышление не поддается измерению - возможна лишь оценка его особенностей: конкретное, абстрактное, смешанное. Причем уровень развития мышления самого экспериментатора (в частности, его собственная способность к абстрактному мышлению) при оценке играет существенную роль. Поведение исследуется  в  аспекте  его адаптивности к социуму, мотивов и целей социальной личности. Однако в лабораторных условиях можно исследовать лишь поведенческий стереотип, но невозможно смоделировать все разнообразие непредсказуемых жизненных ситуаций, вносящих порой в стереотип кардинальные изменения. Что касается душевного процесса, его исследования и описания, то, по вышеизложенным причинам, он не попал в зону интереса научной психологии. От него пришлось отказаться, так как ни измерить, ни оценить его во время лабораторного исследования невозможно: он реализуется только в отношениях с людьми и миром, порождая либо добрые, либо злые плоды. А зло и добро не интересовало психологию ХХ века, поскольку, она отошла от философии и этики. Юнга можно было в расчет не брать [8]. Как бы то ни было, в наши дни среди психологов встречаются и специалисты, занимающиеся психическими (измеряемыми) явлениями / процессами, и специалисты, дифференцирующие психическое явление / процесс от душевного и даже духовного.

Психолог - общее название профессии, внутри которой различаются квалификации: клинический психолог, психолог-консультант, психофизиолог, нейропсихолог, психолог - преподаватель психологии, социальный психолог, психолог-педагог, практический психолог. Как видно из названий квалификаций, одни психологи по диплому имеют право преподавать психологию, другие - заниматься психологическими процессами социума, а третьи - стыком психологии и педагогики. Причем нейропсихолог, к примеру, отличается от психолога примерно так же, как специалист определенного (узкого) профиля в медицине (например, гастроэнтеролог) от терапевта - специалиста широкого профиля, знающего организм в целом и оперирующего целостными представлениями о нем. В то же время психолог-консультант не имеет права работать в психиатрии и в других направлениях медицины, но это право есть у клинического психолога (прежнее название - медицинский психолог) и в последнее время - у нейропсихолога. Они помогают врачу диагностировать психологические и психические процессы пациентов, выявляя отсутствие / наличие патологии* или риск ее возникновения (нарушение восприятия, памяти, мышления, функциональной асимметрии мозга, поведения личности и пр.). Клинический психолог знает закономерности пограничных состояний и потому разбирается в перспективах их развития в патологию. Это позволяет подбирать адекватные методы исследования и взаимодействия с пациентом. Однако и у нас, и на Западе по должности клинический психолог может осуществлять коррекцию психологических и некоторых психических процессов, но не имеет права вести психотерапию. Психокоррекция - более поверхностный уровень работы с человеком, чем психотерапия, и по средствам, и по длительности, и по результатам. Психокоррекция предназначена не для глубокого изменения личности, но только для исправления некоторых ее затруднений, как правило, в поведении и процессах социального/ межличностного взаимодействия (реже проблем внимания, памяти и мышления). Для того чтобы лучше разбираться в психологии и иметь право вести работу с клиентом в границах западной психотерапии, психологи «добирают» специализации - обучающие психотерапевтические программы, расширяющие диапазон их знаний и навыков. К примеру, психолог-консультант, по своему основному диплому имеющий право только на консультации, после прохождения специальных курсов дополнительного обучения и получения соответствующего диплома может вести гештальт-терапию, телесно-ориентированную психотерапию, эриксоновский гипноз, НЛП, арт-терапию, символ- и психодраматическую терапию и др.

* Пограничные состояния (личности) - психопатологические состояния, или, в моей терминологии, выраженное душевное нездоровье. Я предлагаю рассматривать их как состояния потенциального перехода либо от душевного нездоровья в сторону душевной болезни,  либо от душевного нездоровья в сторону душевного здоровья. Традиционно к пограничным состояниям относят невроз, психопатию, некоторые реактивные состояния и пр. Пограничное состояние - область Малой психиатрии.

Так что же такое психотерапия?

Первую часть термина составляет слово «рsyhe» - душа, вторую - «therapia»: забота, уход, лечение, поддержка. Хотя слово «психотерапия» возникло совсем недавно (чуть более сотни лет назад), вторая часть этого термина отправляет нас вглубь древней истории. Терапию культивировали в течение двух веков (I век до н. э. - I век н. э.) терапевты - целители, философы-мистики, «почитатели, чтущие, поклонники, служители» [9]. Филон Александрийский писал о них: «...Их назвали терапевтами... может быть потому, что они предлагают искусство врачевания более сильное, чем в городах, поскольку там оно излечивает только тела, их же [искусство] - ду́ши, пораженные тяжелыми и трудноизлечимыми недугами, ду́ши, которыми овладели наслаждения, желания, печали, страх, жадность, безрассудство, несправедливость и бесконечное множество других страстей и пороков...» [9].

Предлагаю несколько гипотез. Первая: изначально терапия была особым видом работы с телом и душой человека, в процессе которой происходило освобождение от страданий, мучений. Ее можно считать «практической мистической философией», учитывая: 1) ее предмет (нецелостный человек в мире); 2) особый стиль работы терапевтов - речевое влияние на душу страждущего и воздействие на организм (тело) травами, минералами, наложением рук; 3) цель - достижение целостности человека как части мироздания.

Вторая: практика терапии была бы невозможной без особенного типа личности терапевтов - они поклонялись и служили Единому Богу, верили в бессмертие души и культивировали любовь к человеку. Такое служение формировало качества, позволяющие называть их «почитателями, чтущими»: по Далю, «людьми чести - носителями внутреннего нравственного достоинства, доблести, честности, благородства души и чистой совести» [4, т. 4, с. 599]. Потому закономерны их этические намерения по отношению к подопечным: восстановление нравственной чистоты вечной души; оздоровление смертного тела, носящего вечную душу; гармонизация взаимодействия «тело - душа» с целью интеграции в мире.

Третья: четыре значения термина «терапия», скорее всего, являются единым комплексом, поскольку совершенно не очевидно, что лечение, забота, поддержка и уход - отдельные или последовательные акты. Именно этот, единый, комплекс и указывает на отличие психиатрии от психотерапии: первая ориентирована только на лечение больной души (психики), вторая ориентирована на философско-практическое взаимодействие со страдающими, болеющими душой и телом нецелостного человека. Также предлагаю помнить, что термин «therapia» претерпел изменения в веках, и в наше время терапия - самодостаточный раздел медицины, занимающийся организмом человека. Но не тленным телом, носящим вечную душу.

Исходя из этих гипотез, я считаю, что четыре значения термина «therapia» - линии единого процесса, и предлагаю вариант логики взаимодействия этих линий применительно к психотерапии (тезисно).

Лечение. Прежде всего хочу подчеркнуть, что древние терапевты лечили не болезнь, но болеющего человека. Я также вижу необходимость лечения, когда человек говорит и показывает, что его душа и тело претерпевают большие мучения, то есть болеют, страдая. В этом случае он, безусловно, пациент. Возможно, он «теряет себя», рискуя стать «душевнобольным». Но если есть риск того, что это произойдет или, может быть, уже произошло (к примеру, у него галлюцинации, бред, психомоторное возбуждение и пр.), то ему нужен психиатр. Неизвестно, развилась ли у него душевная болезнь или нет, но определить это должен специалист по душевной (психической) патологии - психиатр. Если диагноз будет благоприятным (отсутствие болезни), то это означает, что душа и тело пациента находятся в серьезном кризисе, а страдания столь велики, что вызвали потрясения, граничащие с патологией. Тогда после купирования острого состояния пациент  с  психотерапевтом  могут  начать работу над страданием. В этом пункте я, как специалист, весьма категорична: за такого пациента должен браться либо психиатр-психотерапевт, либо клинический психолог с приличным стажем работы. В то же время страдания не всегда сопровождаются такими опасными явлениями, как бред, галлюцинации и пр. Пациент может испытывать мучения от того, что он ничего не чувствует, что у него не складывается жизнь, что он не «знает» - мужчина он / она или женщина, что  он  мнит себя гомосексуальным, не  являясь таковым/таковой, и пр. И это - не проблема, это сложная проблематика душевного страдания, своего рода «гордиев узел».  

Лечение - самая трудная линия психотерапии: особенности страдания показывают специалисту свои причины, и на работу с ними уходит много времени, поскольку это - работа с историей деструктивного или патологического развития человека. Казалось бы, первым побуждением психотерапевта должно быть быстрое избавление пациента от страданий. Но это будет самой большой ошибкой, потому что страдание - условие прорывного труда по наработке собственного ресурса развития, аутентичности и силы (см. выше). Поэтому я считаю: успокоить, обнадежить и показать пациенту перспективы избавления от мучений на первой же сессии - совершенно адекватно, но это совсем не то же самое, что мановением руки избавить его душу и тело от потребности в труде над собой. В процессе лечения степень страдания должна уменьшаться, уступая место уверенности в своих силах. Психотерапевтическое лечение предполагает работу с пациентом на всех уровнях: от психических процессов до глубоких уровней организации личности с ее кризисами и мировоззрением. Сама же линия лечения (по мере его успешного продвижения) становится тоньше и как бы менее значимой для специалиста и пациента, все больше вытесняясь линией поддержки. Оговорюсь: я не идентифицирую поддержку с приободрениями и поглаживаниями: она подобна опоре, но не костылю и тем более не успокоению. Так же, как мы подвязываем молодое, еще нестойкое деревце, мы «подпираем» то, что растет, созревает и раскрывается в пациенте - его новые и старые, забытые, способности и возможности. Когда они начинают проявляться, они бывают очень неустойчивыми и хрупкими, многократно подвергаясь риску уничтожения. Поэтому их обладатель, как правило, теряется, пугается и не верит себе, в себя и в свои приобретения, норовя соскользнуть в прошлые стереотипы. Это - закономерное временное малодушие. Тогда-то, на мой взгляд, психотерапевт оказывает  свою поддержку. Но для этого у него должны быть четкие представления о том, что есть добро, и любовь к его культивированию. Ибо это и есть уход, если, конечно, культивируется добро: никто не станет отрицать, что, осуществляя уход за домашними животными, растениями и тем более за болеющими людьми, мы делаем им добро. Так же и с пациентом: вера в развивающиеся, приобретенные или возвращенные качества пациента предполагает наличие у психотерапевта навыка культуры их сохранения, дабы они могли достичь расцвета. Только умея это делать, специалист привьет это умение своему пациенту. Что есть добро. И в этом проявляется забота о человеке.

Возможно, забота - самое важное значение термина «психотерапия» и самая главная линия в работе. Забота означает, что пациент не безразличен психотерапевту. Если в своей работе специалист руководим заботой, то это предполагает, что он будет очень вдумчивым и чувствующим. Сообразно возможностям именно этого пациента он подберет стратегию и тактики работы, станет следовать за индивидуальными темпами развития; не будет применять насильственного внушения, не станет обнадеживать иллюзорными перспективами; будет честным в своих переживаниях о пациенте и критичным к своим недоработкам и лакунам в профессионализме. Забота - это любовь. Любить - не означает быть эмоционально привязанным к пациенту, зависимым от него или потакающим ему. Это избирательное и мудрое действие.

Тогда есть большая вероятность того, что страдание-мучение закончится, а пациент осознанно перейдет в категорию «клиент».

Так что же такое психотерапия и кто такой психотерапевт?

Если читатель разделяет вышеизложенные позиции, он сам решит к кому может (и, что очень желательно, должен) обратиться за помощью в своем уникальном случае.

 

Список литературы

  1. Андерсен Г. Х. Гадкий утенок.

  2. Грибоедов А. С. Горе от ума.

  3. Новый Завет.

  4. Даль Вл. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. - М.: Русский язык, 1978.

  5. Словарь иностранных слов. - М.: Русский язык,1979.

  6. Бехтерев В.М. Гипноз. Внушение. Телепатия. - М.: Книговек, 2011.

  7. Уотсон Дж. Психология с точки зрения бихевиориста: Хрестоматия по истории психологии / Под ред. П. Я. Гальперина, А. Н. Ждан. - М.: МГУ, 1980.

  8. Юнг К. Г. Проблемы души нашего времени. - М.: Прогресс, 1993.

  9. Филон  Александрийский. О созерцательной жизни / Тексты Кумрана. Вып. 1 / Пер. И.Д.  Амусина - М., 1971, с. 376.