2009

Тому, кому довелось испытать на себе участь жертвы — не той великой, добровольной, в подражание Христу, а невольной, изначально наивной — известен опыт амбивалентности и свойственно по жизни соответствующее поведение в проблемной области: когда «хочу» смешано с противоположным «не хочу» очень и очень плотно, так что одно отделить от другого почти невозможно.

Для начала попробуем разобрать то, как у индивида закладывается сценарий Жертвы, отнеся эпизод «первичного насилия» предположительно к периоду младенчества или раннего детства. Вероятно, тогда будущая жертва, обладая некой неудовлетворенной потребностью (например, что-то получить), впервые предъявляет ее своему будущему насильнику — пусть это будет пример взаимообмена между ребенком и родителем. У последнего, наверное, изначально имеется встречная потребность — дать (которая суть обратная сторона той же потребности взять, получить). Когда нет никаких препятствий или искажений, происходит идеальный вариант взаимообмена по принципу естественного метаболизма. Но препятствия возможны. И в первую очередь напрашивается на рассмотрение проблема конфликта индивидуальностей и/или характеров. Например, повышенной активности и пытливости ума на фоне размеренного темпо-ритма проживания контактов ребенка могут противостоять нетерпимость, доминантность и строптивость родителя, подкрепленные импульсивной, резкой, скачкообразной телесной активностью.

В случае, когда стороны не в состоянии договориться (понятно, что здесь это необходимо делать на телесном уровне) об оптимальных способах сотрудничества для удовлетворения все тех же потребностей, взаимообмен, скорее всего, складывается по схеме насилия. Родитель не хочет ждать, когда ребенок сам возьмет предлагаемое. Ему может что-то не нравиться: либо в ребенке — например, то, каким именно каналом (тактильным, осязательным, кинестетическим, визуальным, слуховым, обонятельным) в первую очередь ориентируется и оперирует тот в контакте; либо в нем самом — тело, самочувствие, собственно, предлагаемое… И драма случается: родитель насильно принуждает ребенка взять то, что тому предложено, применяя акты вторжения (нарушения границ) и удержания (сжатия, подавления).

Что происходит? Потребности обеих сторон вообще-то удовлетворяются, но у пассивной стороны (ребенка) в меньшей степени, чем у активной (родителя). В меньшей (нередко сильно меньше) — за счет того, что к удовлетворению потребности ребенка присоединяются нарушения одного и более его прав: на самосохранение и свободу -удерживание, сжатие, (по)давление; на сохранение личной психической и/или физической территории (безопасность) — вторжение, внедрение. Т.е. удовлетворение потребности в одной области означает возникновение дисбаланса (в крайнем случае — травмы) организма в одной-двух (или более) других областях.

Например, ребенок может принимать пищу в почти невыносимых для себя условиях: будучи плотно запеленованным, в тесных или жестких материнских объятиях, в дополнение к чему его рот неотступно преследует материнская грудь или соска, да и в целом мать чересчур активно-наступательна. Представьте, что в подобной ситуации он, к тому же, давится пищей, которая попадает в его дыхательные пути: субъективно, полный апокалипсис! В целом складывающаяся картина его ощущений, по-видимому, чрезвычайно трагична и внушает состояние тупиковости, безысходности и полной безнадежности: жгучее напряжение и зажим горла и грудной клетки; утрата способности дышать и двигаться; потеря чувствительности рук из-за их неприменимости (они запеленованы!), при том, что энергии в ведущей, как и во всем теле (потребность оттолкнуть, сопротивляться), очень много.

Эта негативная информация, запечатлевшись в телесной памяти рядом с позитивной, перекрывая ее за счет своей большей эмоциональной насыщенности, впоследствии (явно или подспудно) может «перетягивать на себя одеяло» внимания/сознания человека, когда он оказывается в формально-содержательно аналогичных ситуациях взаимодействия. Именно тогда вышеописанная негативная картина восстанавливается в телесности человека и, в зависимости от степени его осознанности, управляет им. Так с ним случаются амбивалентные реакции и поведение — одновременное «хочу» и «не хочу». Исходя из того, что удовлетворение-приобретение здесь слито с опытом неудовольствия-потери (потерь), очевидно, что «хочу» связано с первым, а «не хочу» со вторым — что естественно для любого организма.

Удовлетворение ведущей потребности окрашивается в негативные тона и означает неудовлетворенность, недовольство. Получая желаемое, человек все равно остается недовольным — ведь, согласно данным памяти (которая проецируется на действительность и, как правило, у большинства людей означает-замещает ее), он проходит через негативный опыт, который заглушает наличие позитивного. Удовлетворение по этой схеме означает неудовольствие — и опасность, недоверие дающему, как и ситуации удовлетворения ведущей потребности в целом. Впоследствии этот негатив в виде памяти-видения-ожидания и притягивает к жертве насильников (воображаемых или реальных), которые легко считывают на ней ту самую «печать насилия» — так реализуется ее неблагополучный сценарий-судьба.

Но это не единственный урок, который усваивает из случая первичного насилия жертва. Пройдя через опыт вторжения (вторгшийся занимает место хозяина на ее личной территории), она узнает, что не всегда может управлять своим организмом при усвоении желаемого — того, что пришлось принять вынужденно, через насилие (вспомним запеленованные, насыщенные активностью, руки, которые в действительности нельзя использовать). Картина ощущений задает направление работы мышления, которое делает один недостающий шаг от «не всегда» до «всегда» — и паттерн недоверия самому себе формируется. И неважно, кто здесь «виновник», какую территорию нарушили (какая не смогла себя защитить) — психическую или физическую. Главное, что организм, не справившись, проецирует в ум ассоциацию: «Не способен!», которая, в свою очередь, при определенных обстоятельствах формируется в заключение: «Я не способен удовлетворять собственные потребности (желания, интересы)». Добавим сюда сохранившуюся симпатию жертвы к насильнику, — даже после совершенного акта насилия поводы для нее все равно могут остаться — а также потребность последнего дать (реверсивное «взять»), и предыдущее заключение жертвы легко преобразуется в следующее: «Я способен удовлетворять ТВОИ потребности (желания, интересы)», и: «ТВОИ потребности (желания, интересы, чувства) — мои потребности (желания, интересы, чувства)», а значит: «У меня нет собственных потребностей (желаний, интересов, чувств)». Это — суть и основа интимной, мучительно-сладостной, связи жертвы и насильника. В таких отношениях насильник (истинный или воспринимаемый таковым бывшей жертвой) — царь, ведущий, благодетель, защитник, звезда, знаток и эксперт жизни, людей. У и для своего жертвующего партнера.

На телесном уровне эта картина отражается в таком смешении чувств-ощущений жертвы, терпящей насилие и влюбленной в насильника, где буквально «завалы» и пласты комплекса неприятных напряжений (возможно, в грудной и плечевой областях), как то: ощущения холода и остановки, неподвижности; скованности, зажатости, горечи; спертости и затрудненности дыхания; ноющей боли и пр. хоронят под собой наличествующие удовольствие-тепло, довольство-мягкость-текучесть (ведь исходная потребность удовлетворяется!), так что последние, тайком от сознания человека, предательски связываются с первыми. Итог — та самая «мучительная сладостность», а еще — ложное оправдание («Бог терпел и нам велел»), привычка и даже пристрастие к жизни с подобной чувственной картиной тяжести бытия. Что касается ощущений насильника, то, вероятно, его телесные тепло и текучесть — в случае, если они не «галогенные», не «распыленные» или «разряженные» — хоронят под собой истинные хлад, окаменелость и жесткость.

В подобных дуэтах (трио и т.д.) симпатия наблюдателя не всегда оказывается на стороне жертвы. Сам насильник также воспринимается как потерпевшая сторона собственной жертвы, когда последняя втягивается, прилипает к своему образу жизни, как к теплой, привычной, «безопасной» трясине, обволакивая и затаскивая в нее своих насильников — жертв своей игры. Ей не нужно быть ответственной, сильной, активной, бороться за выживание — делать у-силия. Вместо этого есть на-силие — как благо, с точки зрения такой Жертвы.

Приведенный очерк — вариант пути формирования вынужденного «альтруиста», который живет ради других — ни в коем случае не для себя!; мазохиста, находящего удовольствия в потерях, несвободе, травмах; конформиста, ориентирующегося на чужие мнения, вкусы — и вообще на жизнь других людей: собственно, угрюмого пессимиста или циника, затерявшегося и застрявшего в зоне смерти, не знающего — а есть ли Жизнь? и возможна ли Жизнь лично для него?..