Мудрость в психотерапии

Е.Э.Газарова

Думаю, что психотерапия — одно из тех дел, в которых многое решает мудрость. Но, прежде, чем рассуждать о «клинической мудрости» психотерапевта, мне хотелось бы кратко определиться с представлением об этом качестве, поскольку оно — чрезвычайной глубины и сложности.

Мудрость — не ум, и не чувство, и не интуиция, и не ощущающая способность, и не умение «видеть» человека. По моим представлениям, все вышеперечисленное в мудрости есть, но не это ее определяет. Она — больше и отличается особым вдохновением, стабильной силой и желанием быть добрым, сочувствующим, любящим и принимающим. Это — особая духовность во взаимодействии с людьми и миром. Особенность ее — в высокой этичности (в этом я согласна с Гартманом / «Этика»), а высокая этика — всегда практика Любви, порой, в «ущерб» себе, поскольку может приносить страдание. Следовательно, мудрость, как качество, подобна «печати» Духа, веры, принадлежности Миру и Любви. Как мне видится, это — те самые «узкие врата», входить которыми призывал Иисус. Если это качество (мудрость) присуще человеку, оно стабильно своей светлой силой. И оно очень сильно отличается от «житейской мудрости» — некоем наборе посланий, отражающих веками отработанные знания о том, что полезно, а что вредно, и призванных, прежде всего, оградить от возможных неприятностей (напр., руководствоваться выражением «семь раз отмерь — один раз отрежь» в психотерапии стоит с осторожностью. В частности, принятое за правило в работе с тревожным пациентом, оно будет «лить воду на его мельницу», поскольку у тревожного человека доминирует внутреннее послание «как бы чего не вышло». В то же время, игнорирование его может привести к необоснованному риску и опасным провокациям).

Когда я размышляю о мудрости, мои выводы склоняются в пользу присутствия мудрости в психотерапии, но непременно — наравне с профессионализмом. Ведь психотерапия — область человековедения, призванная заниматься душой, а ближе мудрости к природе души ничто не стоит! Если эта вдохновенная сила есть у психотерапевта, она позволяет быть терпеливым, значит, «поспешать медленно»; не быть честолюбивым, значит, не разочаровываться в пациенте, но и не приписывать ему больше, чем он может пройти по пути изменений; не сомневаться «на всякий случай», но проверять себя; не навязывать «помощь» и не отказывать в помощи, но придерживаться меры воздействия на пациента и взаимодействия с ним. А эта мера всякий раз индивидуальная и вычислить ее заранее, как правило, невозможно. Она «случается» тогда, когда психотерапевт руководим представлением о пользе развития и изменений души личности не «вообще», а «в частности». Но и этого мало: необходимы клинический опыт и компетенция, которые позволяют выставлять и проверять гипотезы перспективного развития этого пациента и динамику его психотерапии (по этой причине послания «житейской мудрости» — слабое, и лишь иногда уместное подспорье в профессиональной работе). От сочетания этих, многих, составляющих деятельности психотерапевта и рождается «клиническая мудрость». По моему опыту, наличие такого качества поднимает психотерапию (и ее результаты) на другой, гораздо более высокий уровень. Тогда и пациент имеет потенциальную возможность двигаться в сторону обретения мудрости — не только развиваться в аспекте «социальной личности» (хотя далеко не все пациенты и клиенты расположены к мудрости).

Именно такую психотерапию проводили Карл Густав Юнг и Милтон Эриксон — великие гуманисты и мудрецы. А наиболее характерным показателем их величия могла бы послужить любимая мною фраза Юнга: «Мы должны быть скромными».